Неточные совпадения
«А может быть, падучая была настоящая. Больной вдруг очнулся, услыхал крик, вышел» — ну и что же? Посмотрел да и сказал себе: дай пойду убью барина? А почему он узнал, что тут было, что тут происходило, ведь он до сих пор
лежал в беспамятстве? А впрочем, господа, есть
предел и фантазиям.
Лишь при исследовании «научных» вопросов философии, т. е. того, что
лежит еще за
пределами самого философствования, может казаться, что философствование автономно и независимо от всякой внефилософской окачествованности;
в основе же всегда окажется метафизическая предпосылка, представляющая собой лишь выражение интуитивного мироощущения.
Что вы знаете или мните о природе вещей,
лежит далеко
в стороне от области религии: воспринимать
в нашу жизнь и вдохновляться
в этих воздействиях (вселенной) и
в том, что они пробуждают
в нас, всем единичным не обособленно, а
в связи с целым, всем ограниченным не
в его противоположности иному, а как символом бесконечного — вот что есть религия; а что хочет выйти за эти
пределы и, напр., глубже проникнуть
в природу и субстанцию вещей, есть уже не религия, а некоторым образом стремится быть наукой…
Правда романтиков
в недовольстве конечностью и закованностью этого мира,
в устремленности к тому, что
лежит за
пределами рационального порядка.
За
пределами противоположения между Богом и несотворенной свободой, описывающего наш духовный опыт по сю сторону,
лежит трансцендентная божественная тайна,
в которой все противоречия снимаются, там неизъяснимый и невыразимый божественный свет.
Труд создает социальную обыденность
в условиях греховного мира, но он связан с истоками жизни, и смысл его
лежит за
пределами социальной обыденности.
Смысл
лежит за
пределами этого замкнутого мира, и обретение смысла предполагает конец
в этом мире.
Но глубже, за
пределами всякого мышления,
в пределе духовного опыта
лежит непостижимая Божественность, которую философия несовершенно и рационально именует Абсолютным.
Историческое время и все,
в нем совершающееся, имеет смысл, но смысл этот
лежит за
пределами самого исторического времени,
в перспективе эсхатологической.
— Так без погребения и покинули. Поп-то к отвалу только приехал… Ну, добрые люди похоронят. А вот Степушки жаль… Помнишь, парень, который
в огневице
лежал. Не успел оклематься [Оклематься — поправиться. (Прим. Д.Н.Мамина-Сибиряка.)] к отвалу… Плачет, когда провожал. Что будешь делать: кому уж какой
предел на роду написан, тот и будет. От
пределу не уйдешь!.. Вон шестерых, сказывают, вытащили утопленников… Ох-хо-хо! Царствие им небесное! Не затем, поди, шли, чтобы головушку загубить…
— И та и другие идут без зова, Никита Иванович! Дни наши
в руце Божией: ни одной иоты не прибавим к ним, когда они сочтены. Верь, и моему земному житию
предел близок: сердце вещун, не обманщик. Лучше умереть, чем замирать всечасно. Вчера я исповедался отцу духовному и сподобился причаститься святых тайн; ныне, если благословит Господь, исполню еще этот долг христианский. Теперь хочу открыть тебе душу свою. Ты меня давно знаешь, друг, но знаешь ли, какой тяжкий грех
лежит на ней?
Мы приехали
в городок Борзну, на который теперь более тоже не
лежит главный путь к Киеву. Эта Борзна — до жалости ничтожный и маленький городок, при первом взгляде на который становится понятен крайний
предел того, до чего может быть мелка жизнь и глубока отчаянная скука. Не тоска — чувство тяжелое, но живое, сочное и неподвижное, имеющее свои фазы и переходы, — а сухая скука, раздражающая человека и побуждающая его делать то, чего бы он ни за что не хотел сделать.
Как цветистое дерево
в пышном саду, русский реалист прекрасно знал и изображал близлежащий пейзаж, а
в то, что
лежит за
пределами леса, либо не верил, как и
в черта, либо думал о нем с отвращением и досадой Но как
в самое Россию, — заканчивал Андреев, — я верю
в русскую литературу,
в ее молодую силу,
в ее крепкое органическое здоровье.